Любовь Агафонова

Литературность художественных образов в русской живописи всегда отличала национальную школу. Непосредственные отсылки к прочитанному, использование актуальныхэстетических образов, желание изобразительным языком передать ощущения от поэзии или библейской притчи -- наиболее распространенный прием в  русской художественной культуре.  Впрямую или  опосредованно  к нему обращаются ещё во времена Кватроченто в Европе, когда на смену прямому  цитированию Священного писания, иллюстративности в скульптуре и фреске, приходит привнесение художниками в тот или иной сюжет собственного видения материала, собственной интерпретации известного канонического образа. В России, стране клерикальной ортодоксии, органичной для свойственного местному, малоподвижному к изменениям темпераменту, на протяжении столетий не было и не могло быть явных изменений в изобразительном искусстве. Поэтому так ценен  и  многогранен  прорыв ( после "прорубания окна в Европу"), совершенный всего за столетие развития художественной жизни в Х1Х- начале ХХ века , приведший к бурному всплеску культурологических новшеств и художественных изысков. Тем не менее, оглядка на достигнутое, обращение к проверенной веками литературе, происходит со многими художниками. «Васнецов стал первопроходцем, возглавив в русском искусстве эпоху «искания Руси», принеся новые начинания, идеи и веяния, коренным образом изменившие русское искусство концаХ1Х-начала ХХ века». (И.Э.Грабарь).

«Васнецова увлекают поиски национально-исторической самобытности в искусстве, которые привели к рождению внутри общеевропейского символизма и модерна особого «русского стиля».

Избрав для своих картин национально-историческую тематику, художник объединяет знание народного эпоса с мастерством жанриста, преобразует русский исторический жанр, погружая мотивы Средневековья в атмосферу поэтической легенды или сказки.»(1)

 И.Я.Билибин ("живописный коллега" Афанасьева и Проппа),  цитирующий Волшебную сказку,  заставивший все последующие поколения воспринимать родную мифологию его глазами; религиозный философ, с прозрачно-инфернальными оттенками М.В. Нестеров, впитавший и транслирующий эстетику "русского духа", Он сам называл направление, в котором работал, «опоэтизированным реализмом». Уходя в мир чувств, он искал свой идеал в глубоко и искренне верующих людях прошлого.» (2)

   И.Е.Репин и В.А. Серов – создавшие живописные эпизоды русской истории нагляднее и захватывающе, нежели все писания Ключевского и Карамзина, привнесшие сочувствование и сопереживание к изображаемому моменту, и, наконец, 

« космический» Н.К.Рерих, с его Северами, стругами и извечным Садко -- передавший древнерусский дух,  прозрачность и вкус  воды, холод раннего утра, ощутимый нами также, как и героями его картин. Их история -- подлинная и литературизованная -- стала для современного человека константой  восприятия. Уже невозможно представить себе молодого Сергия Радонежского иначе, чем худеньким белокурым юношей с пастушечьим  хлыстом, а славянские струги - не золотистыми, плывущими по синей глади. Естественно, активное использование в живописи и графике на протяжении столетия древних литературных  (былинных, сказочных или житийных) образов, не могло прекратиться с революционным хаосом. 

И только в период Отечественной войны, на волне патриотического возрождения, сталинским руководством  культивируется  цитирование истории, становится возможной национальная самоидентификация.  Тогда, от страха или по Божьему промыслу, бывший семинарист стал открывать церкви и называть подчиненную массу "братьями и сестрами». Происходит, пусть частичное, оговоренное рамками "классовой борьбы», но все-таки, происходит, обращение к древней - не подверженной личным контактам с истребленным сословием – истории страны. Отсюда - Грозный и Петр Первый, ни в коем случае не - «Заседание ГосДумы". Павел Корин в 1942 пишет своего Александра Невского, а Эйзенштейн, 1938-м, снимает
о нем исторический «блокбастер». И в первом и во втором случае  великий князь  безличностен: он - олицетворение  народа,  средоточение "народной воли" , а не Божественного
промысла, не мудрый хозяин своих земель, а воплощение массового сознания: изыски личностного плана в сторону, равно как и классово-религиозная принадлежность.

 Для Александра Бубнова поиски изображения литературизированной истории происходят не так органично, как у его прославленных предшественников, воспитанных в органичных культурологических условиях.  Бубнов – художник нового поколения, проживший сознательную жизнь в советском государстве, когда отметалась православная составляющая, являвшаяся сутью национальной самоидентификации, что усложняло процесс объективного иллюстрирования последней.

 Будущий художник родился в 1908 году, в крестьянской семье. С детства увлекся рисованием. По воспоминаниям самого Александра Павловича, он постоянно рисовал – карандашом, углем – фигуры людей, животных, зарисовки родных степей.  Пристрастие к истории России Бубнову привил школьный учитель рисования – Николай Яковлевич Федоров: помимо навыков рисунка и живописи, Федоров увлек  своих  учеников историей и краеведением. В 1919 году, он вместе с учениками едет на раскопки курганов и городищ в окрестностях Актарска, где ученики пишут этюды и одновременно занимаются поисками археологических древностей. Живое общение с собственной историей не могло не повлиять на мировоззрение будущего живописца. В период творческого расцвета (пришедшегося на предвоенное и военное время),  именно в русской истории Бубнов находит выражение своему таланту.

По окончании школы, в 1926 году Александр Павлович поступил в лучший на тот момент художественный ВУЗ страны – ВХУТЕИН, на монументальное отделение, где его преподавателем был Константин Истомин. Будучи приверженцем поисков новых изобразительных средств в живописи, берущими свое начало в европейском модернизме, Истомин сумел передать это своим ученикам. Влияние Истомина прослеживается у  Бубнова на всем протяжении его жизни (особенно в пейзажных работах). Использование широкого, пастозного мазка, отсутствие боязни писать контрастными тонами – характерно как для этюдов, так и для станковых пейзажей художника.

После относительно крепких натурных работ начала тридцатых, после соцреалистических (человек во времени) "Октябрин" и революционно-пафосного "Яблочка",  в предвоенные и военные годы, Бубнов, следуя традиционному обращению русских худождников (В. Васнецов в 1882 году, во время русско-турецкой войны, написал «Витязь на распутье» и цикл картин к «Слову о полку Игореве») к теме патриотизма, персонифицируя его через образы древних защитников русской Земли создает свои наиболее исторически значимые полотна, включая эпохальное «Утро на Куликовом поле». Именно  дружинник ( князь, отрок на коне)  является для Бубнова исторической литературизированной правдой. Воины для него,  как для Нестерова
православные отроковицы в платочках, являются высшим проявлением отечественной истории. В период подготовки к написанию картины художник пишет ряд  мощных, и в то же время трогательных, но всегда цельных образов. На холстах появляются экспрессивные, несколько обобщенные сцены боя, где пики, вздымающиеся из массы сражающихся воинов и летящие
в разные стороны птицы -- дополнительный нерв картины; пишет воина с луком, натянувшим тетитву; эпизоды  моментов боя -- как строфы в поэме - четко и емко передают суть
изображаемого.

В послевоенное время, когда народ-победитель возвращается к мирной жизни, Бубнов создает необыкновенные по красоте пейзажи в той же живописной манере, что и эпические полотна военного времени. Только они более светлые и менее напряженные.

В частности, в 1946 году Бубнов создает одно из самых красивых  полотен "Сказка": хрустально-зимний лес, мороз переданы оттенками голубого, причудливо извивающиеся стволы в снежных комьях, ветви ели, кустарники на переднем плане - былинное обрамление, затаившегося, прицелившегося в неведомого зверя, витязя. Здесь мифологический герой органично вписан в причудливый родной пейзаж. Продолжая опыты с пейзажами, которые у Бубнова вне времени и социума, художник снова и снова возвращается к русскому эпосу и создает грандиозный цикл к Пушкинской поэме «Песнь о Вещем Олеге», ставшего не столько иллюстрацией, сколько самостоятельным художественным произведением, написанным под впечатлением от эпоса и поэмы. Исполненное в реалистической, с элементами экспрессии манере, яркими контрастными красками, Бубновский цикл завораживает своей сказочностью, «Волхв», брядущий по дремучему лесу с посохом – суров и инфернален – он не примитивный колдун – он носитель древнего знания, сдержанный и неприступный, навевающий ощущение жути; Олег, кормящий любимого коня – воплощение рыцарской доблести, воинственен и мягок одновременно. «Вот едет могучий Олег со двора,
С ним Игорь и старые гости,» этот эпизод у Бубнова величественен и тревожен, природа и всадники замерли, в преддверии таинственного, и лишь оранжевое небо тревожно. Все это безупречное произведение, где каждый лист поэтизирован, захватывает дух и   приглашает разгадывать заданную художником загадку.

Эпические произведения Бубнова достойно продолжают художественное направление  «в поисках Руси», заложенное его прославленными (В. Васнецов, М.В. Нестеров, П. Корин) предшественниками и занимают такое же достойно место в русском искусстве.

"Декоративное искусство" №5 2010 год